РассказЫки

Пуговицу нашел, поднял с асфальта, об штанину потер, красивая, на глаз похожа. Эй, чей глаз, кто потерял? Без ответа. Как нашел? Да, вот в сторону центра двигался, строго на север, люди, машины, трамваи, мосты - красота! И вот уже ближе к центру, смотря под ноги, зацепился взглядом за точечку в серой жиже, взял не задумываясь, положил на ладонь, влюбился, рассматриваю. А тут как раз солнце после дождя выкатилось, и находку мою светом заляпанным, но озарило, заиграло, от милости такой мне еще приятней на сердце сделалось, прохожие идут, кто взгляд недобрый бросит, кто шепот выплюнет, ну а кто просто плечом заденет, а я все стою как вкопанный, приобретением внезапным наслаждаюсь. Ну, что мне теперь с драгоценностью этой делать? Известно! Надо ее спрятать понадежнее, на всякий, чтобы никто, а то вдруг и пропало. Я платок достал, он у меня чистый, до крайних мер в сумке лежит, расправил и пуговицу в него замотал. Дальше уже на такси добирался, в сторону садоводств, дорога ухабистая, злая и лес черно-белый с двух сторон в тиски сжимает, березами километры отсчитывает, за полтора часа до дачи доехал. Ключи под пеньком, сразу возле крыльца, окна еще с осени заколочены, из соседей никого, пустынно, только две галки на соседнем участке из огорода пищу выковыривают, тоскливая благодать. Замочная скважина, скрип дверных петель и сырость заброшенного на зиму дома, под ковриком на веранде дверца в подвал, в подвале кессон.

Открываю тяжелый люк, а там они, здравствуйте родные, как вы тут? Соскучились, осерчали? Ох, мы с вами время придет расстегнемся, на всю катушку, до самых до краев, замигают тогда все эти ходячие, сидячие, лежачие, заохают зырками своими, глотками зубастыми, закричат во всю длину, свет повыключают, окна немытые зашторят, спрячутся за комоды, шкафы, серванты, под диваны, кровати, замрут навытяжку, обезличатся, замолкнут. И только мы, пуговки мои, только мы разноцветные, запляшем, и ничего нам не станется, не слипнется, не заржавеет, и ночь наступит после дня, и утро выпрыгнет из - за линии вон той горизонтальной, и небо без единого облачка и гвоздя, синее - синее, разольется половодьем, а за ним космос таинственный, бесконечный, и мы глаза, зажмурив, взмахнем всеми крылами, оттолкнемся от тяжелого асфальта, и взлетим-полетим, вон прямо до тех звезд, что в телескопе на уроках астрономии видели, на картах созвездий запомнили, в голове до времени отложили. А время оно в миг и наступило, щелкнул замок мгновения, и дверцы тяжелые отворились, а за ними еще и еще, а дальше щекотное, яркое, пламенеющее счастье безвозмездно и насовсем, в одни руки без всяких подписей и компромиссов по самое сердце, внутрь до и после еды, перед сном и вместо. Закрутятся планеты, возникнет новая жизнь, ничья, сама по себе, всплывет на поверхность, зацепится за скалу, уснет, и снова города, ракеты, трусы, смартфоны, пуговицы, и я, и я, и я, и все по кругу до первого фонаря, до последнего светофора, до без названия, за пределами понимания, в коробке без стен-углов-потолка-пола, без отражений, без физики-математики-химии-биологии, без какого либо содержимого, нематериально, попусту, взрысь и вперед, безвозвратно. А они молчат, только вылупились на меня окружностями своими, и слышно ветер за дверью мечется, в щели заглядывает. Ничего, ничего, вы еще тут полежите до поры до времени, до главных начал, до событий, оно так сохраннее будет, я знаю...

Основательно покопавшись в архивах и перелистав не одну тонну рукописей, исследователям удалось выяснить, что А.С. Пушкин баловался, отнюдь не только шампанским и круассанами, но и позволял себе нечто большее, а именно, случалось, усугублял великий русский поэт чернилами наивысшей степени концентрации и плотности. С детства привила эту любовь ему, известная всякому достопочтенному читателю его няня А. Р., когда он, будучи еще в младенческом возрасте скандаля, отказывался от сиськи, и не желал спать, она выцеживала молоко и добавляла в него капельку чернил, привезенных, когда то из дальнего зарубежья его прадедом, в многочисленных походах участвовавшем. Рецепт был действенным, в чем все мы убедились уже со школьной скамьи на уроках русского языка и чтения. Вдобавок судя по подаренным одним известным коллекционером документам, ученые заявили что каждый вечер гению готовили ванну с апельсиновыми корками, что имело непосредственное отношение поэта, к успеху у многих модниц того времени. На дуэли А.С. ходил, заблаговременно приняв штоф чернил разбавленных водой 1/3, всегда оставаясь победителем, но именно в тот злосчастный день для русской поэзии , прислуга Авдотья, неправильно приготовив эликсир, подписала Пушкину смертный приговор. Пейте воду , и не читайте газет, господа. Чорт побери!

Я не люблю ос, мух и вот этих вот так называемых комаров, а с приходом весны испытываю самые настоящие муки, в числе которых бессонница, першения в горле и долгие бесцельные прогулки среди тополей, променад в томительном ожидании необъяснимого чуда. В то время как истинные трудоголики нашедшие занятие хоть и не всей жизни но хотя бы на несколько часов, не ощущают всю тяжесть безделья, я связан им по рукам и ногам. Что, к слову сказать, не мешает мне все также слоняться среди обреченных на уничтожение деревьев, изредка садясь на скамейки и принимая самые загадочные позы сурового мыслителя или же незаметного рядовому прохожему, наблюдателя. В такие моменты всё окружающее меня как будто внезапно примеряет рубашку временного помешательства, и то что никогда не имело возможности изъясняться на понятной человеческому разуму речи, более того даже не знало органа позволяющего его обладателю обличать мысли в слова, неожиданным образом заводит диалог, и конечно с пребывающим поблизости мной. Разумеется, я отвечаю не сразу, сперва я пытаюсь определить откуда доносятся голоса и не является ли это злым розыгрышем, проверив что, будь то стоящая рядом урна или просто лежащая под ногами алюминиевая банка , не представляют для меня серьезной опасности, и окончательно убедившись, что говорят именно они, я благосклонно вступаю в беседу, по обыкновению начав с обсуждения погоды и плавно переходя к событиям происходящим на мировой политической и культурной сценах. В самый разгар искрометных дебатов, основательно разволновавшись, я даже могу закурить сигарету, или например, воспользоваться крепким словцом, ей богу это не требует от меня какого - либо серьезного усилия. Голуби же шаркающие мимо, интеллигентно не вмешиваются в наше стихийное собрание, и в знак уважения я киваю им вслед. Но, как только тени, которые еще недавно плясали свои безмолвные танцы по левую от меня сторону, с удобствами располагаются справа, только тогда я принимаю решение, о немедленном возвращении домой, и это не смотря на неожиданную радость взаимного общения. Уходящее в ночь солнце ласково толкает меня в спину, а темный силуэт, ползущий впереди по щебню аллеи, принимает подобие стрелки, без труда указывая еще один путь к адресу моей временной прописки и развороченной бессонницей постели. Так в очередной раз день обретает черты прошлого и, пройдя через полночь, становится будущим, и, кстати, может быть вы вдруг забыли, я терпеть не могу ос, мух и прочих так называемых комаров, но об этом потом, например в послезавтра, если конечно вам будет угодно.

Ваш безымянный Некто, с явными симптомами, но все еще без определенного диагноза. 

Старый ловелас дядя Миша, любит значит на ярмарки ходить, и торговые центры посещать, случается, встанет с утра пораньше, чаю из блюдца выпьет, пирожным заест, прихорошится и идет на ярмарку. А она закрыта, санитарный день у ней, и это хорошо еще что от нее трамвай ходит номер восемь, аккурат до нового торгового комплекса с кинотеатром и магдоналдсом. Тогда дядя Миша заблаговременно достает из штанов пенсионный, и шагает на трамвайную остановку, под нос что-то мурлычет, да, по сторонам озирается. Ну а вдруг? А на остановке уже люд выстроился в ожидании весь, на взводе так сказать, вот и третий маршрут проехал, и десятый подоспел, а восьмого как не было, так и нет, дядя Миша волнуется и ладошку потную об пальто вытирает. «Чтоб их всех», -шепчет, «Такую страну угандошили!». Через некоторое время подъезжает дребезжащая восьмерка, старичок с толпой в нее вскакивает и успевает место занять у окошка, хорошее место и печка под сиденьем. Дядя Миша едет и улыбается, а за ним старушка наблюдает сверху, она его еще на остановке заприметила, и так он ей сразу не понравился, аж до колик, еще и на место ее любимое уселся, проворный сволочь. Стоит, значит, бабка, и глазами дыры в дядемишиной голове сверлит, трясется вся как одержимая, вспотела, но взгляд свой искренний не отводит. А пенсионер наш пейзажем любуется, афиши на заборе читает, кадыком от удовольствия шевелит вверх и вниз, и плохого ничего не предчувствует. Вон за кладбищем глядишь и комплекс видать, реклама блестит, огни манят сил уж нет, ерзает дядя Миша, ноги переставляет от волнения. И совсем уж без злого умысла, старушке на калош наступает, а калоши комплектом, бабульке внучка любимая привезла из между прочим Хельсинки, заграничные и не жмут. У нее от такого абсурда, в глазах темнеет, и вся жизнь перед глазами проносится прямо в калошах этих. Начинает она дядю по шапке колотить, - «Х*ли по сторонам не смотришь, пи*орас старый, места мало что ли? Я их можно сказать напоследок выгулять решила, паскуда! Красоту показать!» Тут уже конечная происходит, «ТРК Серебряная Березка» - объявляет кондуктор, дальше дескать трамвай не идет, просьба освободить вагоны. Но куда там, весь интерес уже на инциденте сконцентрирован, кто-то телефон достал для репортажу, никто не вмешивается, замерли очевидцы - наблюдают. Один кондуктор монетки пересчитывает, да журнальчик заполняет, везде как говорится порядок нужен, без него хаотика одна. Дядя Миша же, отрешенно впадает в полное отсутствие, и внимания на буйную не обращает. Порешив что если он шевелиться не станет, да молчанием столбняк свой скрепит, то наверняка отстанет от него бабка, так много раз на памяти его случалось, в общем глаза закрыл, спит. Да, так крепко глаза закрыл, что и взаправду дрыхнет. И снится ему, что не каждый стерпеть может - кошмары откровенные без цензуры и лирики. Сидит он значит в клетке, почти игуана какая, а вокруг народец собрался, и видно, что гнилой весь ну прямо насквозь, гадости всякие в клетку пихают и смеются со слюнями. А чуть дальше за толпой, на стремянке мужчина в костюме стоит, интеллигентный с рупором, и в него к пенсионеру обращается. «Ты» - говорит «Михаил Батькович, не человек вовсе, а так, существо аморальное и донельзя примитивное как рогалик, без стыда и гражданской ответственности». «За поступки твои прижизненные, в равной степени омерзительные не видать тебе отсюда обратной дороги, пришло время, как говорится за проезд, ну то есть за вояж земной заплатить, и уже что называется без льгот». Дядя Миша, конечно возразить желает, но с ужасом обнаруживает, что возразить ему собственно нечем, ввиду абсолютного отсутствия рта. В следующее мгновение камнепад жуткий начинается, вой нечеловеческий и скрежет зубовный, гадость какая-то на одном костыле, очень ловко к пенсионеру в клетку влазит, и сердце его онемевшее из груди вырывает. Старичок даже несколько раз проснуться пытается, но потом кем - то вызванные врачи, всякую надежду на реанимацию теряют, и быстренько перекурив в неположенном месте, уезжают, по-тихому так, и мигалки свои не включая.

Она ждала, когда он уснет, спрятавшись за штору и превратившись в точку, едва ли отбрасывающую тень на выцветшие обои. Луна, просвечивая сквозь тюль, оставляла на стене отпечаток решетки. В ночной тишине было слышно, как журчит у него в животе. Она вспомнила день, когда они впервые встретились, он вышел покурить на лестницу, и после недолгого приступа кашля пригласил ее в квартиру. Движения его были судорожны и неловки. Он как будто вглядывался в нее, рассматривал улыбаясь. Полдня они, молча, просидели на кухне, слушая радио, потом он что то готовил насвистывая. Да, она влюблялась в него, с каждым взглядом все сильнее. Вечером они вместе кружились по гостиной, в его танце было, что то первобытное, он странно размахивал руками, и хлопал в ладоши. Страсть внутри нее уже не зевала, а горячо хватала спертый воздух жилища, и влекла к нему. Секунда, и они соединились . От него не последовало никакой реакции. "Да он как будто был слеп" - он был слеп. Бесцеремонно плюхнувшись на кровать, он, что то прошептал, и перевернулся на бок, вытащил из - под себя одеяло, и, укрывшись с головой, тяжело задышал. “Для чего он впустил меня в свой дом?” Ей хотелось пропасть, вылететь из окна. “Еще один раз, последний раз” - она начинала злиться. Сон слепого был беспокойным, он ворочался и совсем скинув с себя шерстяное одеяло, оголил плечи. Чуть слышно она подобралась к нему, вонзив тоненький хоботок в пульсирующую кожу. Его рука тяжело опустилась, навсегда погрузив ее в бесконечную темноту, и так же тяжело легла обратно. 

На каждой станции петербургского метрополитена имени В.И. Ленина (назв. до 1992 года), есть специальные "роботы", мало чем они от нас отличаются, ночью спят – днем бдят, за исключением того, что например, идя перед вами, они вдруг останавливаются на месте как вкопанные, уставившись в смартфон или иное мобильное устройство. Это означает, что по засекреченным каналам связи им поступила команда, пройти в расположенную на каждой станции часть, взять огромный рюкзак и ни в коем случае его не снимать, до окончания рабочего дня. Как правило, команды поступают в самый, что ни на есть час – пик. Зайдя в поезд им надлежит наступить на несколько ног, сделать несколько оборотов вокруг своей оси, и пройти к самому выходу, чтобы ехать до конечной. Если вдруг в вагоне освободится пару мест, "робот" мужского пола, должен незамедлительно их занять, растолкав уставших пассажиров, и непременно расставить ноги на максимальную ширину, предусмотренную индивидуальной растяжкой, а "робот" женского пола обязан плюхнуться на сидение закинув ногу на ногу, и поставить сбоку от себя пакет. За один день, они наматывают столько километров, сколько не намотает даже самый отчаянный трудоголик. Эксперимент этот, когда – то давно, еще в эпоху перестройки, был разработан правительством, для какого – то там исследования, но как обычно пущен на самотек, поскольку представителя этой самой власти, с тайным от нее поручением (о незамедлительном расформировании подземных частей), случайно затоптали на переходе. С тех пор ведомство, живет своей жизнью, вербует изрядно выпивших работяг, и ждет звонка свыше. А роботы ходят неприкаянные, остановятся вдруг, поправят на плечах тяжелые свои ноши, окинут взором своды и арки, и сольются с толпой – бесконечной, шатающейся и бурлящей. 

Днем соседи лежали под кроватью, а ночью гуляли по дому скрипя старыми половицами, лазали в шкафах, задирали выцветшие ковры и часто оставляли крошки на обеденном столе. Зачем, и как они здесь завелись, никто не помнил, поговаривали будто бы однажды, некий дедушка забыл закрыть форточку, через которую они внутрь и пролезли. Национальность и политические взгляды их были неизвестны, фамилии тоже , однако хозяева слышали, что у одного имя заканчивается на К., а у другого, на М. В жаркие дни, замечали как они пинают матрас и о чем - то шепчутся, как - бы желая показать, что под кроватью им находиться тесно, и вдобавок довольно душно. Внимание на это мало кто обращал, лишь бабушка А. иногда громко цыкала и обещала вызвать милицию, тогда шепот прекращался, раздавался громкий вздох, и все погружалось в тихую дрему. Так они и жили пока не получили квартиру в Шушарах и на радостях дом этот спалили. Конец.

Вениамин презирал собак, но зато очень любил птиц. Большинство соседей его не уважало, а дети, иногда, бросалиcь в Вениамина камнями и конфетными фантиками. Бывало так, сидит он на скамейке и голубей кормит на душе у него сладостно, аж сердцу щекотно, хоть весь день просидит. Работать Вениамин не хотел и, считал, что любой труд не для него, "Пусть другие пашут, а я в сторонке постою, погляжу как они корячатся» - думал он. Когда наступала зима, он сидел у окошка и наблюдал за тем как падает снег, и даже  вел счет белоснежным хлопьям, но обычно сбивался. С приходом весны снег таял, Вениамин надевал свое фирменное пальто и выходил на улицу, где птицы уже ждали его и монотонно ворковали. Вот какой характер, граждане. 

Кое-что конечно произошло, но, в то же время ничего особенного не случилось. А по прежнему сидела на подоконнике, а Б все так же ковырялся в носу, рассматривая горизонтальную даль и иногда примеряя к ней указательный палец. С неба падала четвертая звезда, а птица по прозвищу ворона, вот-вот должна была приземлиться . "Какая ночь!" - громко думала А. "Который час?" - угрюмо вздыхал Б. И ничего более не жило вокруг и даже около, не шевелилось и не маялось, да, и черт с ними. 

Выследили, все таки  выследили. Как не старался я, перебегая с одной стороны  улицы на другую, прячась в душных подъездах, сжимая в груди колотящееся свое сердце. Глядя через разрисованные городским смогом, стекла второго этажа . Снова спешно выходя , на залитые серым асфальтом дорожки, прибавляя шаг, пугая бездомных кошек, кружил  по дворам спальных районов, тихо повторяя не найдут, не догонят. И все же... Их было несколько, в строгой , и безразмерной словно в  балахонах одеждах, взяли они меня под локотки на конечной остановке , и запихали в красную коробку, и что  теперь со мной , никому не известно, даже мне 

Бывает, проснешься, и такой стыд берет что никакое покаяние не поможет, а индульгенция и подавно. Спросите, а что стыдно то? Да в глаза себе окаянному посмотреть, а ведь ежели и посмотришь, так вряд ли увидишь чего, у зеркала встанешь, зрачки то бегают, туда сюда, от правды воротятся, бывает что и час простоишь,  отражение  испытывая, а толку никакого, а потом чего? В одежу влез, шнурки завязал и пошел куда обязан. Пришел, поздоровался, штаны до вечера просидел, дыры протер и до свидания!. А вот если чудо, какое сотворить нет уж, устал. Домой прибежал, есть мне давайте и попить чего-нибудь вкусного, а то меня уже в сон клонит. А потом уяк и не проснулся, потому что не кому просыпаться, поскольку и тебя нет вовсе, помер, наверное. И не надо было перед отражением кривляться, а в себя зреть  следовало, в корень самый , который ты обещаниями поливал заботливо, а ничего и не выросло, сорняки одни. И куда теперь девать тебя такого? – спросят. А ты глазами на них хлоп – хлоп, поглядишь вокруг, а зеркальца то нету, разбилось к чертям на мелкие осколочки, и все тут. Дов***ывался. 

Ох, и страшная же беда приключилась милые мои. Сегодня на заглавном проспекту столицы нашей северной, две морды столкнулись, не то чтобы всмятку, поскольку и без того они помятые с праздников волочились, а так лбами слиплись и мычат нецензурно, такое тут началось, не пройти не проехать, по геройски если только, в обход, да не кому. С одной стороны беды граждане стоят, и с другой ропщут. Мол, как это так! - поперек дня белого морды слиплись, шагать мешают! На лицо коллапс и катастрофа в ландшафтной плоскости. С одной стороны кричат - расходись! С другой орут - нет уж позвольте, здесь разобраться надо! И такая тут дискуссия образовалась, что  до беспорядков кулаком подать. Количество морд увеличилось до городского масштаба и давай лбами слипаться, не оторвешь! Мужики голосят, бабы охают, не иначе конец света на подходе. Но не у каждой сказки плохой конец! Полобызались они еще минут пять, да так и разошлись поскольку всем работать надо, семью кормить и вообще жизнь улучшать что-ли.

-все пишешь?(со злобой)

-пишу!(с ужасом)

-смотри у меня, допишешься!(угрожающе)

-чего это вдруг?(удивленно)

-да так, ничего, хорошо получается,

 а про меня можешь чего нибудь, этакое?(панибратски)

-попробую, а тебя как зовут?(с интересом)

-ну, вообще то никак. (грустно)

-допустим, а ты кто?(удивленно)

-никто! (уверенно)

-а ты бля*ь, где вообще?!(со злобой)

-нигде (печально)

-и как же я тогда о тебе писать буду?(расстроено)

-мда,(задумчиво) ну ты тогда о себе напиши! (радостно)

-а как меня зовут?...(задумчиво) 

. ← ( точка стоит)

Если точку не поставить а скажем

положить, то она непременно покатится

вниз по странице, оставляя за собой

такую белую пустоту, что поневоле 

придется её заполнять всяческой чепухой

a это нужно разве, нет не надобно этого,

лучше уж поставлю , пусть стоит, ровно.

Однако у меня под скамейкой что возле соседнего подъезда, ведро живет  мусорное но как не ищи зимой оно странным образом исчезает липкие  соседи интеллигенты конечно, после опустошения очередной тары жалуются и задаются  вполне закономерным вопросом, куда это вместилище отходов пролетариата подевалось и лишь немногие, и я в их цифре знают что ведро наше с наступлением холодов вместе с пернатыми улетает на юга. И вот там  значит, кинет, какая-нибудь фифа в недра его промокашку или фантик  какой, и того гляди, ведь  раз в неделю кинет, что таким образом утробище это отдыхает не думая о зиме нашей слякотной и пьяной, но и покоя тоже не знает. Ведь если на бумажке той  номер телефона написан и имя Жозель так ведро  горюет о пальцах и чреслах с языком недостающих и плачет  жалостно очень, дождем об дно. А  впрочем, вполне обыкновенная жестянка, только лишь грачей пугает, по весне перелетных

Вот жил человек один,

сигарету курил, но однажды

сигаретка кончилась.

Заволновалась душенька тогда,

занервничала, ручки затряслись,

подмышки всхлипнули.

И растворилось тельце его

в хавирке обезвоженной.

А на утро снежок черный е*нулся

и вороны по небу рассыпались

Любви никогда не бывает мало, а если и бывает то это не любовь а так, мимолетное чувство, как прыжок с высокой ступеньки скажем, вниз головой, поэтому деваться от нее совсем некуда ни в шкаф ни спрячешься, ни под одеяло заберешься и без толку просить бабушку брать трубку телефона, и говорить что ты уехал на какой-нибудь крайний север в экспедицию по добыче минералов, она и там тебя найдет к себе прижмет всхлипнет и обслюнявит всего, от рюкзака до палатки. Пирожки из пакетика достанет "Кушай"- А потом "Что же выходит, ты меня не любишь?" - спросит. А ты  " Да что ты ,что ты, люблю! "-съежишься , серьезно так закуришь , и обнимешь  таинственно улыбаясь.  Есть она все таки любовь энта 

Жила была Зелёная Собака, по правде говоря она была красная, но это мало кого интересовало. Собака однажды шла по обочине леса и повстречала Смысл Бытия. Смысл лежал на снегу и дрыгал задней правой ножкой. Что ты делаешь? - спросила у Смысла Собака . "Я лежу и дрыгаю задней правой ножкой" -  ответил ей Смысл. "А что делаешь ты, Зелёная Собака?"- вопросил Смысл. "Я иду по обочине леса" - пролаяла Собака. На этом беседа их завершилась и каждый продолжил делать то что умеет